Рубрика: Книги

Владимир Набоков, Николай Мельников ″Интервью 1932-1977″

Интервью Владимира Набокова, прочитанные разом за несколько лет, в которых писатель отвечает одинаково или по-разному на схожие вопросы, порой откровенно досадует на интервьюера, но отвечает ему с неизменной насмешливой иронией, то вдруг говорит резко о том, что когда-то ценил (например, про экранизацию Стэнли Кубрика «Лолита»), не могут не создать, в конечном счете, ощущения понимания писателя и общения с ним, как со знакомым человеком.

И пусть он вел затворническую жизнь, был в стороне от политики и других сообществ или клубов, писал ответы на вопросы дома, чтобы затем передать их журналистам, все же между строк проскальзывают те самые особенности, из которых и состоит восприятие образа писателя.

Въедливый ценитель деталей, ненавистник любой пошлости, исследователь бабочек, создатель упоительных текстовых иллюзий, эстет и придирчивый профессор, читающий лекции с заготовленных конспектов. Он называет Достоевского журналистом, Хемингуэя — писателем для детей, а Манна, Камю и с десяток прочих популярных авторов — посредственностями, за что я немедленно восхищаюсь им.

Как я понимаю этот феномен, по Набокову писатель должен возвышаться над текстом, полностью им управлять, что требует намного большей внутренней работы, чем написание книг эмоционально-исповедальных, как, например, у Достоевского.

Набоков избегал «литературы больших идей», он признавал только фантазию и вымысел, отточенность и прозрачность стиля.

В истории литературы я не могу назвать ни одного писателя, похожего на Набокова, зато могу вспомнить многих людей, подражавших ему. Это ли не признак большого таланта?

«Цементный сад» Иэн Макьюэн

Редкая по гадости и бессмысленности книга. Современная литература в ее худшем проявлении: сочетание хорошего текста и скудости мысли. Захватывающе и противно.

«Цементный сад» — опасное чтение. Откровенное послание книги — «все можно и поступай так, как тебе нравится» — перемежается с циничными описаниями того, как далеко может зайти компания детей, оставшихся без присмотра.

«Крейцерова соната» Лев Толстой

Вот в чем гений Толстого — эта повесть могла бы быть написанной вчера и стала бы, как сейчас говорят, бестселлером. Современный язык, глубина, точность, содержательность! Браво, Лев Николаевич!

Все больше убеждаюсь, как же мне по сердцу Толстой и что нужно поближе ознакомиться еще раз со всеми его книгами.

«Крейцерову сонату» я прочла очень быстро, одним махом. Да и то сказать, какие могут быть сложности, если написана повесть разговорным языком, большей частью как монолог случайного попутчика в поезде? Будто бы сам Толстой со мной разговаривает и излагает свои теории.

По части теорий, не во всем я с ним согласна. Но с тем, что в человеке много от животного — целиком и полностью.

Вот не знаю, считает ли Толстой любовь только животной или нет. Я бы не разделяла любовь на животную и на возвышенную, скажем так. Все-таки, есть разница. Любовь она одна и неделима. Если животная — то какая же это любовь, скорее, желание на уровне инстинктов. В то же время, то, что понимают под возвышенной любовью — тоже странно и связано более с иллюзиями, чем с реальностью. И чтобы любить, над собой необходимо работать. Об этом позже Фромм в книге «Искусство любить» писал.

И еще по одному пункту я с Толстым категорически не согласна — что смысл жизни можно искать в детях и что когда появляются дети, то остальное нужно отбросить. Наоборот. Дети отнимают, конечно, много времени, но это не должно означать, что с появлением детей жизнь родителей закончена.

Кстати, меня удивило и позабавило слово «милашка», употребленное в тексте. Вот уж от Толстого не ожидала!

Дафна дю Морье «Ребекка»

Юная компаньонка привередливой старухи приезжает в гостиницу, где случайно знакомится с аристократом Максимилианом, который после нескольких встреч делает девушке предложение, женится на ней и увозит ее в свое богатое поместье, знакомое ей прежде только по открыткам.

И здесь, в поместье Мэндерли, читатель и начинает понимать, что перед ним вовсе не женский роман, как вначале показалось, а превосходный триллер. «Ребекка» была экранизирована Хичкоком.

Ребекка — это имя первой жены Максимилиана. Очень красивой женщины. Ребекка погибла. Юная жена совершенно не похожа на нее, даже полная ее противоположность.

Героиня совсем еще девочка, она неловкая, нескладная, молчаливая, боится людей и особенно — экономку поместья, миссис Дэнверс. Героиня замечает все больше различий между собой и Ребеккой, видит, как замыкается в себе Максим и решает, что он уже успел пожалеть о быстрой женитьбе. Трудно соперничать с образом идеальной Ребекки, да и само поместье действует все более угнетающе…

«Ребекка» — это просторная и элегантная словесная конструкция, написанная талантливо и свободно. До последних строк сюжет не отпускает, он ближе к финалу становится настолько сильным и глубоким, с пронзительной грустью, что хочется плакать; и героям веришь, и всех их жалко, даже деспотичную миссис Дэнверс. Большое удовольствие получила, видя преображение главной героини.

Немая литература?

Чего не хватает русской литературе современной — адекватного языка. Хвалят «Лавр» Водолазкина, за начитанность и древнерусский язык, отмечают Прилепина за остроактуальную политичность, но это все не то. Нынешняя проза нема и говорит языками давно не существующими.

Необходимо писать на том языке, на котором говоришь. Сочетать стремление к высокому, к глубокому, с той реальностью, в которой живешь. Повседневный язык — это жизненный сок, без него литература превращается в профанацию.

Из положительных примеров: мне нравится Михаил Веллер. Но его языку не хватает поэтичности. Татьяна Толстая пишет потрясающе — вот пример высококлассной русской прозы, правда Толстая человек другого поколения, а моему поколению требуется отыскать свой голос. И не выйти за грань, чтобы не превратить тексты в журналистику.

Начинаю думать, что лучший вариант — это небольшие истории, сказки лаконичные и остроумные. Так писал Дмитрий Горчев (такой близкий моей душе), хотя его многие и ругают, мол, совсем не писатель.

Я вижу будущее текста в интернете, а значит, нужно искать формат, который позволял бы писать для интернета литературу, а не материал для пабликов. Да только разве специально формат создается? Было бы содержание, а текст выплеснется в подходящую форму.

Одно время говорили, что за текстами ЖЖ будущее. Из недр живого журнала родилось немало писателей, которые потом публиковались.

Но я не нахожу среди них тех, кто смело взламывал бы существующее и делал новую литературу.

Есть достойные люди, не совершающие крышесносных открытий, а пишущие вполне талантливо, без претензии на гениальность. Я говорю о Дмитрии Горчеве, Ларе Галль.

Пока мои выводы такие, что писать нужно так, как говоришь, а еще лучше — так, как думаешь. И здесь, опять же, вопрос внутренней культуры, развитости человека пишущего.

Легкая зависть к Олегу Лукошину

Всему, что я написала про Лукошина прежде — не верьте! На самом деле, я просто завидую. Лукошин пишет потрясающе интересно, а еще у него очень живой, образный язык. Проблема только в том, что это язык журналиста, а не литератора.

И я вот Лукошина поддерживаю, что нельзя так, нельзя все эти красивые словечки, всю эту отдаленность от народа. Но, с другой стороны, что предлагает Лукошин? Пиво с продавщицами и ощущение мира, как волчьей стаи? Этого мне не нужно.

Проблема прозы Лукошина в типажности героев и ситуаций, комиксообразности его стиля. Вот есть персонаж, но он картонный, неживой и ничего за ним нет — пустота. И такая же пустота остается после прочтения.

Между тем Олег задает читателям очень серьезные вопросы о языке и современной литературе, о писателях. Я не могу перестать о них думать.

Еще о прозе Олега Лукошина

У меня небольшая иерархия уровней прозы имеется, мною же и составленная.

На первом уровне находится проза, целиком сотканная из повседневных сценок либо проза исповедальная и незрелая (этакий прием у психотерапевта, зачем-то опубликованный в виде книги).

На втором уровне — проза отстраненная, наблюдательная, несколько высокомерная. Писатель холодно описывает происходящее, но себя (в отличие от уровня первого) старается не выпячивать.

Третий уровень — уровень доверительных книг, но о нем мы сегодня говорить не будем, потому что такие книги пишут писатели, не имеющие иллюзий насчет несовершенства мира, а все-таки стремящиеся сеять «разумное, доброе, вечное», да и себя не превозносящие, а знающие о своих недостатках.

Олег Лукошин находится где-то между первым уровнем и вторым. Яростно бичует он героев, возмущающихся несправедливостью, ненавидящих людей, смеется над такими персонажами, но с горечью, как будто сам над собой смеется. А может, это просто уподобление нуждам рынка. Все же в текстах Лукошина я иронию вижу, не могу поверить, что он все пишет совершенно всерьез, оправдываю его; если же всерьез, то жаль.

Тот, кто носит кирпичи

Олег Лукошин, гордящийся своим пролетарским происхождением, грозящий уничтожить писателей как класс, пишущий живо и физиологично, порицающий Кубрика и презирающий интеллигентов — достоин небольшого обсуждения. Я и сама кое в чем с Лукошиным согласна, а потому никакого яду, только честный отзыв о том, как пишет этот человек, столь яростно отстаивающий точку зрения, что писательство — это очень стыдно.

Вот вроде бы Лукошина читать интересно. Пишет он весело, энергично, с размахом. Ничего не боится, сопли не размазывает, пишет, я так понимаю, для смелых пацанчиков, которым авторитеты не указ. Ну ок. Сила так сила. Кто-то так по жизни движется. Я ведь всего-то сказать хочу, что Лукошин — не писатель. Придумщик он. Вот так, как он пишет — это чистое фантазирование, креатифф. Придумщиков подобных много, с помощью их творений время можно убить, если скучно. Сергей Лукьяненко, например, тоже типичный придумщик.

У придумщиков хорошо получается продаваться за деньги. И они, я думаю, даже не слишком понимают разницу между хорошим текстом и обычной развлекухой. Здесь корень всех искаженных убеждений Лукошина. Это как в анекдоте: кто-то носит кирпичи, кто-то строит дом, а кто-то работает ради идеалов и потомков, причем со стороны кажется: все трое занимаются одной и той же работой. Так вот, придумщики — это те, кто носят кирпичи.

Подстрочник: Жизнь Лилианны Лунгиной, рассказанная ею в фильме Олега Дормана

Лилианна Лунгина — переводчица, благодаря которой мы познакомились с Карлсоном и Пеппи, она переводила книги Сименона, Гамсуна, Виана.

Вся ее жизнь – детство в Германии, Палестине, Франции, а после возвращение в Советский союз, где Лунгина и осталась, — производит впечатление обширного полотна, где так понятно и доступно сводятся воедино многие картинки мозаики, объясняется многое из истории.

Из атмосферы свободы и творчества Лилианна перенеслась в мир единомыслия и одинаковости. Она была еще и еврейкой. И то, что она выросла в других условиях, дало ей возможность смотреть на все иначе.

Время было страшное, нервное. Молодость наших дедушек и бабушек, детство наших родителей.

Зоркий глаз Лилианны, как и положено всем талантливым писателям, подмечает детали, из которых можно составить представление о том, что происходило. Как же мне теперь понятны многие вещи о прошлом, которые мне никак не хотели объяснить!

На меня произвели большое впечатление описания всей этой атмосферы доносов, страха, запретов, того, как жили Лилианна Лунгина и ее друзья. Каждый третий КГБ-шник, рассказывает она в книге. А ведь эти люди до сих пор среди нас! Глядя на них, мы и не представляем каковы они, насколько они другие, как на них повлияло советское время (точнее, искалечило). И ведь страхи остались!

У меня не выходит из головы один вопрос, который задали Лилианне: «Как ваше поколение могло все это допустить? Мы бы не позволили!» И я вот думаю, виноваты ли те люди, был ли у них шанс все сделать по-другому? Окажись на их месте мы, все пошло бы так же?

Пауло Коэльо «Книга воина света»

Сборник «советов по правильной жизни» может принести неожиданную пользу, утешая от впустую потраченного времени. Например, никогда не покупать подобных книг. Например, отказаться от простых формул и секретов счастья.

«Книгу воина света» я так и не смогла дочитать до конца. Открывала на любой странице, читала несколько фраз и с огорчением книгу захлопывала.

В тот момент, когда творение Коэльо попало мне в руки, я и поняла, как вредна популярная псевдофилософия. Все слишком примитивно, оттого возникает уверенность, что написать «Книгу воина света» мог кто угодно. Хотелось бы знать, не стыдно ли было Коэльо выпускать эту книгу в свет.